С детства у него было особое видение мира — как будто под кожей людей мерцали тайные карты их недугов. Он запоминал каждую прожилку, каждый трепет ткани, будто читал раскрытую книгу. Медицинские атласы отпечатывались в сознании навсегда после единственного взгляда, а пальцы чувствовали сбой в работе органа раньше, чем это фиксировали приборы.
В операционной его руки творили почти невозможное — швы ложились ювелирно, разрез находил единственно верный путь. Коллеги шептались о врождённом даре, завидовали этой холодной, безупречной точности. Но за дверью больницы он оставался тем же мальчишкой, который коллекционировал фантики от конфет, радовался мультфильмам и не понимал, почему взрослые так часто говорят намёками.
Его мир был прост: здесь — болезни, которые можно "починить", как сломанную игрушку. Там — люди, чьи улыбки, гнев или тишина между слов казались куда сложнее любой патологии. Он спасал жизни, но сам едва мог завязать разговор о погоде. Гений, запертый в теле, которое навсегда задержалось на пороге десятилетия.
Комментарии